Знаете, бывают такие субботы, когда всё идёт наперекосяк с самого утра. Вот и у меня была точно такая. Я решила, что после затяжного расставания пора брать себя в руки и наводить порядок — не только в жизни, но и в квартире. Генеральная уборка, как известно, лечит душу. Или хотя бы помогает сделать вид, что ты контролируешь ситуацию. Бабушка моя, царствие ей небесное, всегда говорила: «Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах». И я думала, что это про что-то глобальное: карьеру, замужество или научную степень. Но нет. Богу, оказывается, достаточно было того, что я вознамерилась разобрать антресоли. А орудием его воли стал мой собственный кот.
Марсель — это рыжее недоразумение с наглыми глазами и повадками сибарита. Он достался мне вместе с бабушкиной квартирой и старым хрустальным сервизом. Я его, в общем-то, люблю, но иногда он вытворяет такое, что хочется завести рыбок — они хотя бы молчат и не пытаются покончить с собой. В то субботнее утро, когда я поставила стул и полезла на антресоли, Марсель сидел на подоконнике. Я даже глазом моргнуть не успела, как он, вдохновлённый образом графа Монте-Кристо, сиганул прямо в открытую форточку. Крикнула я, наверное, так, что проснулись соседи. И, конечно, тут же рухнула со стула, больно ударившись копчиком. Пока я ковыляла к окну, в голове пронеслась ужасная картина: пушистое тельце внизу. Но нет — ветки старой берёзы, которая растёт прямо под окном, смягчили падение. Марсель повис на них, испуганно мяукая и косясь на меня огромными глазами. Я, как была, в тапках, выбежала на улицу, лихорадочно соображая, как снимать кота с дерева. К сожалению, я не умею лазить по деревьям, а Марсель, несмотря на всю свою браваду, панически боится высоты.
— Извините, это ваш кот? — раздался звонкий детский голос.
Я обернулась. На качелях сидел мальчик. Лет десяти-одиннадцати. Светлые волосы торчали в разные стороны, а глаза… У него были такие глаза, какие бывают только у плюшевых игрушек или у очень талантливых мошенников. Он смотрел на меня с искренним сочувствием.
— Мой, — выдохнула я.
— Рыжие — они такие, — со знанием дела сказал мальчик, легко спрыгивая с качелей. — У моей бабушки тоже был рыжий. Он однажды залез на дерево и прожил там неделю. Пришлось пожарных звать.
— Надеюсь, до пожарных не дойдёт, — пробормотала я, глядя на кота.
Мальчик подошёл к берёзе и начал как-то странно постукивать пальцами по стволу. Тихий, ритмичный звук. Марсель наклонил голову, прислушиваясь. Казалось, он раздумывает: стоит ли спускаться к этому пацану или лучше изображать гордую неприступность.
— У вас колбаса есть? — деловито спросил мальчик.
— Какая колбаса? — растерялась я.
— Ну, докторская или сервелат. Кошки лучше всего ведутся на сервелат. А у меня, — он вздохнул с неподдельной грустью, — только жвачка.
— Кажется, дома есть кусочек сервелата.
— Отлично. Я покараулю его, а вы сбегайте.
Я понеслась домой, перерыла холодильник и нашла заветный кусок. Когда вернулась, картина не изменилась. Мальчик стоял под деревом, а кот продолжал драматично мяукать. Я протянула колбасу. Мальчик кивнул, как полководец, принимающий подкрепление, и начал медленно подманивать Марселя. И тут случилось чудо. Марсель, ещё минуту назад строивший из себя дикого зверя, вдруг с достоинством короля спустился вниз и взял угощение. Через секунду он уже тёрся о кроссовки своего спасителя и мурчал так, будто встретил лучшего друга.
— Вот и всё, — спокойно сказал мальчик, беря кота на руки и вручая его мне. — Он просто погулять хотел. Скучно ему с вами.
— Спасибо, — выдохнула я, прижимая к себе рыжего предателя.
— Меня Лёва зовут, — представился мальчик. — А вы здесь живёте?
— Маша. Да, в пятом подъезде.
— Я тоже здесь живу, — улыбнулся Лёва. — Во втором подъезде.
— Приятно познакомиться, Лёва.
— И мне, тётя Маша.
«Тётя Маша». Меня ещё никто и никогда не называл тётей. И в этот момент, глядя на этого ангела с повадками заклинателя кошек, я вдруг услышала, как часики, которые тикали последние пару лет, зазвенели так громко, что, наверное, было слышно во дворе. Я — тётя. А у меня нет ни мужа, ни детей, ни даже намёка на перспективу устроить личную жизнь. Вот так, за одну секунду, солнечное утро обернулось лёгкой паникой.
На следующий день в дверь позвонили. На пороге стоял Лёва с бумажным пакетом.
— Вот, — протянул он его мне. — Я в зоомагазин сходил. Это мышки для Марселя.
В пакете лежали три игрушечные мыши. Я смотрела на этот арсенал кошачьего счастья и чувствовала, как моё сердце предательски тает.
— Заходи, — сказала я, отступая в коридор. — Чай будешь?
Лёва аккуратно разулся, поставил кроссовки ровненько, носками к выходу, и вошёл. Марсель, узрев своего спасителя, тут же начал выписывать восьмёрки вокруг его ног, а увидев мышей, и вовсе потерял остатки кошачьей гордости.
Мы сидели на кухне и пили чай с шоколадкой. Лёва пил, смешно оттопыривая мизинец, и рассматривал квартиру с той особой внимательностью, какая бывает у детей, воспитанных в уважении к чужому пространству: ничего не трогать, но всё запомнить.
— А чем вы занимаетесь? — спросил он.
— Я переводчик, — объяснила я. — Перевожу с английского.
— С английского? — переспросил он и вздохнул. — А у меня по английскому двойка в четверти.
— Почему? — спросила я осторожно.
— Не понимаю я его, — честно признался Лёва и посмотрел на меня своими прозрачными глазами. — Учительница говорит, что у меня нет способностей. А мама говорит, что учительница просто не умеет объяснять. И что мне нужен репетитор. Мама уже всех обзвонила, но все заняты или не берутся, потому что я, — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, — трудный ребёнок.
— Ты? Трудный? — я искренне удивилась.
— Ну да, — Лёва кивнул с обречённым видом мученика. — Говорят, что я слишком много вопросов задаю. Тётя Маша, а вы не могли бы со мной заниматься английским? Хотя бы чуть-чуть? Мама заплатит!
Ни один взрослый актёр не сыграл бы так тонко и пронзительно эту смесь детской обиды и надежды.
— Лёва, я никогда не была репетитором, — осторожно ответила я. — Я же переводчик, а не педагог. Понимаешь разницу?
— Ну и что? — он всплеснул руками так по-взрослому, что я чуть не рассмеялась. — Вы же язык знаете? Знаете. А я нет. Значит, вы можете мне рассказать то, что знаете. Это же просто!
— Это не совсем так...
— Пожалуйста! — он прижал руки к груди, и в этом жесте было столько мольбы, что даже Марсель перестал терзать пищащую мышь и уставился на нас.
Я молчала. И в этой тишине Лёва сделал то, что решило его победу окончательно: он ничего не сказал, просто опустил голову, и плечи его поникли. Он не давил, не канючил, не требовал. Он как будто уже принял отказ и был готов мужественно нести своё бремя двоечника дальше.
«Господи, — подумала я, глядя на эту картину мирового отчаяния. — Он же ангел. Просто ангел. Ну как такому отказать?»
— Хорошо, — сдалась я, и слово это упало в тишину кухни как приговор. — Я попробую. Но если не получится...
— Получится! — Лёва подскочил на стуле, и лицо его озарилось такой чистой, незамутнённой радостью, что все мои сомнения на секунду показались мне просто брюзжанием старой девы.
Он обнял меня — быстро, крепко, благодарно — и выскочил в коридор.
— Я скажу маме! Она завтра зайдёт! Спасибо, тётя Маша! — крикнул он уже с лестничной клетки.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Марсель подошёл, держа в зубах пищащую мышь, и посмотрел на меня с тем выражением, которое я не могла расшифровать тогда, но которое аукнется мне через много месяцев. Это был взгляд сообщника.
— Что я только что сделала? — спросила я у кота.
Кот пискнул мышью и ничего не ответил. Наверное, он уже всё знал.
Мама Лёвы пришла на следующий же день, как и обещал мой юный заклинатель котов. Я ожидала увидеть строгую женщину с педагогическими амбициями и папкой методических рекомендаций, но жизнь, как обычно, посмеялась над моими ожиданиями.
В дверь не позвонили — в дверь как-то музыкально поскреблись, словно там стояла не взрослая женщина, а застенчивая птица. Я открыла и увидела перед собой облако — иначе это описать нельзя было. Женщина, закутанная в несколько слоёв льна и шёлка немыслимых оттенков, стояла на пороге и улыбалась той рассеянной, извиняющейся улыбкой, какая бывает у людей, вечно теряющих ключи, телефоны и ход времени.
— Добрый день, Маша, — сказала она таким тоном, будто мы были давно знакомы. — Я Лена, Лёвина мама.
Лена скользнула в квартиру. Марсель, который обычно к незнакомцам относился с аристократическим пренебрежением, немедленно вышел в коридор и начал тереться о её льняные брюки.
— О! — Лена присела на корточки совершенно без боязни за свою светлую одежду. — Это он! Тот самый Марсель! Боже, какой рыжий нахал!
Она почесала кота за ухом с таким знанием дела, что Марсель немедленно завалился на бок, демонстрируя пушистое брюхо, и заурчал, как маленький трактор. Я начала понимать, в кого Лёва уродился со своим гипнотическим воздействием на кошачьих.
Мы расположились на кухне. Лена пила чай, смешно оттопыривая мизинец — точь-в-точь как её сын, — и рассматривала мои чашки так, будто они были экспонатами в музее.
— Это бабушкин сервиз? — спросила она, переворачивая чашку вверх дном, чтобы посмотреть клеймо. — У моей матери был похожий. Только у неё ещё сахарница была в форме утки, и все гости боялись из неё брать сахар, думали, что утка живая. Или это я в детстве думала, что она живая, не помню уже. Но чашка точно из той эпохи. Чудесная вещь!
Лена вообще производила впечатление человека, который одновременно помнит всё и ничего. Она могла рассказать про судьбу какой-нибудь сахарницы тридцатилетней давности, но забывала, зачем пришла. Я решила мягко направить разговор в русло репетиторства.
— Лёва сказал, у него трудности с английским...
— А, английский! — Лена всплеснула руками. — Двойка в четверти. Представляете? Двойка! Учительница говорит, что он витает в облаках и задаёт слишком много вопросов. Но разве можно задавать слишком много вопросов? Ребёнок просто познаёт мир!
— Я никогда не преподавала, — честно предупредила я. — Я просто переводчик. Книги, статьи, иногда устный перевод на конференциях. Это совсем другое...
— Глупости! — Лена махнула рукой, и её многослойный рукав описал в воздухе дугу, чуть не смахнув со стола вазочку. — Знание — это энергия. Если энергия есть, она найдёт, как перейти к другому человеку.
Мы обсудили детали — дни, время, учебники, которых у Лёвы, как выяснилось, не было, потому что «учебники — это формальность, а язык должен идти от сердца». Я мысленно взяла на заметку купить парочку пособий, чтобы понимать, с чего начинать, а Лена тем временем перешла к тому, что её действительно волновало.
— Вы к нам приходите, — сказала она, допивая чай и заглядывая в опустевшую чашку, будто надеялась увидеть там ответы на все вопросы мироздания. — У нас дома лучше. Там, знаете, атмосфера... И реквизит есть.
— Реквизит? — переспросила я.
— Ну, книги, словари… У меня старший сын в науке совершенно утонул, у него вся комната в литературе, можно брать что угодно в жертву образованию младшего. Он не заметит. Он вообще ничего не замечает, кроме своих цифр. Балбес.
Последнее слово было произнесено с такой нежностью и таким теплом, что сразу стало понятно: никакой это не балбес, а предмет материнской гордости. Просто в лексиконе Лены слово «балбес» явно означало что-то вроде «мой гениальный ребёнок, который слишком умён для этого мира».
— Ладно, — сказала Лена, — я вас совсем заболтала. Приходите в четверг. Лёва уже расписание нарисовал цветными карандашами и повесил на холодильник. Он вас ждёт.
Она поцеловала меня в щёку на прощание, будто мы были знакомы сто лет, и упорхнула заморской птицей, оставив после себя ощущение, что в мою жизнь только что вошёл ураган в льняных одеждах.
В четверг, вооружившись купленным накануне учебником для пятого класса, я подошла к квартире номер двадцать три во втором подъезде. Я нажала на звонок, внутри что-то мелодично тренькнуло. Дверь распахнулась мгновенно, будто за ней всё это время стояли и ждали.
— Тётя Маша! — Лёва сиял так, словно я принесла ему не учебник, а билет в Диснейленд. — Проходите! А у нас сегодня яблочный пирог! Правда, мама забыла положить сахар, но можно сверху намазать вареньем.
Он тараторил, рассказывая о том, что видел сегодня утром в окне Марселя, что уже приготовил тетрадь, пенал и даже выучил три новых слова, хотя мы ещё не занимались.
Квартира Лёвиной семьи оказалась под стать своей хозяйке — светлая, немного хаотичная, заставленная книгами и растениями. В комнате Лёвы (она же была гостиной, как я понимала) стояло пианино, на котором лежали чьи-то чертежи, придавленные горшком с геранью. Вдоль стен тянулись книжные полки, прогибающиеся под тяжестью томов.
— Садитесь, тётя Маша! — Лёва пододвинул мне стул. — Вот тетрадь, вот ручка — мы можем начинать занятие.
Я улыбнулась и открыла свой новенький учебник. Мы начали с азов — алфавита (который Лёва, как выяснилось, знал, но считал, что буквы живут какой-то своей, тайной жизнью и отказываются складываться в слова из вредности), простых фраз, первых глаголов. Лёва оказался учеником неожиданным. Он действительно задавал миллион вопросов.
— А почему «I am» переводится как «я есть», но никто так не говорит?
— Потому что в русском языке глагол «быть» в настоящем времени часто опускается.
— А зачем тогда англичане его не опускают? Им что, слов жалко? Или они боятся, что без «am» человек исчезнет?
В какой-то момент, когда Лёва побежал в туалет, из соседней комнаты вышел человек. Он был высокий, немного сутулый, так что казался старше своих лет. Тёмные волосы, взлохмаченные так, будто он только что выбрался из эпицентра урагана, очки в тонкой оправе, съехавшие на кончик носа. В одной руке он держал кружку с отбитой ручкой, в другой — стопку листов, исписанных формулами. Заметив меня, он замер, и несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Потом он перевёл взгляд на свои листы, потом снова на меня, потом на листы — и зачем-то протянул их мне.
— Вы не знаете, что у нас на обед? — спросил он.
Голос у него был неожиданно низкий, с хрипотцой, словно он не разговаривал уже несколько часов и только что вспомнил, как это делается.
— Я... боюсь, я не знаю, — ответила я. — Но, вроде, есть яблочный пирог. Только он без сахара. Но можно намазать его вареньем.
— А, — сказал он без всякого разочарования, забрал свои листы обратно и скрылся в своей комнате.
Вскоре вернулся Лёва с подносом, на котором стояли чашки с чаем и тарелка с пирогом. Увидев мой взгляд, устремлённый в сторону комнаты, мальчик сообщил:
— Это мой брат Дима. Он башковитый очень. Но в жизни, — тут Лёва понизил голос до театрального шёпота, — балбес. Полный.
И улыбнулся самой невинной из всех возможных улыбок.
Уроки английского вошли в мою жизнь удивительно органично, словно всегда в ней были. Каждый вторник и четверг я приходила в квартиру номер двадцать три, где на пианино по-прежнему лежали чертежи под горшком с геранью, а Лёва ждал меня с той особой радостью, которую невозможно подделать. Занимались мы в перерывах между Лёвиными вопросами, которых с каждым уроком становилось всё больше и больше. Его интересовало не только английское словообразование, но и моя жизнь.
Сначала я списывала это на обычное детское любопытство. Ну правда, все дети задают вопросы.
— А у вас есть муж? — спросил он однажды, рисуя на полях тетради какую-то сложную геометрическую фигуру.
— Нет, — ответила я, думая, что он просто хочет отвлечься от неправильных глаголов.
— А были?
— Лёва, давай вернёмся к Past Simple.
— Я уже в нём, — сообщил он, глядя на меня ясными глазами. — Past — прошлое. Простое. Значит, было что-то простое в прошлом. Расстались?
Он сидел, подперев щёку ладошкой, и смотрел на меня с тем невинным участием, с каким дети спрашивают, почему птицы улетают на юг. Никакого подвоха. Только чистое, незамутнённое желание понять устройство мира.
— Ну да, — сказала я, понимая, что врать этому ребёнку бесполезно. — Расстались. Недавно.
— Понятно, — кивнул Лёва и что-то черкнул в своей тетради.
Постепенно, урок за уроком, вопросы становились точнее.
— Тётя Маша, а чего вы боитесь?
— Темноты.
— Тётя Маша, а какое у вас любимое блюдо?
— Не знаю, паста, наверное.
— Тётя Маша, а какую музыку вы любите?
— Разную, — я пожала плечами. — Джаз, например.
— Джаз! — Лёвины глаза вспыхнули, и он даже подпрыгнул на стуле. — Мой брат тоже джаз любит!
В следующий четверг, разбирая тему «Моя семья», Лёва вдруг отложил ручку и мечтательно произнёс:
— Знаете, мой брат вчера до трёх ночи читал. Я проснулся, пошёл воды попить, смотрю — у него свет горит. Заглянул, а он сидит с книгой и даже меня не замечает. Я ему говорю: «Дима, ты чего не спишь?» А он: «Не могу, тут такое...»
— Что же он читал? — спросила я рассеянно, проверяя упражнение.
— Набокова, — сказал Лёва. — «Дар». Знаете такую?
Ручка в моей руке замерла.
— «Дар»? — переспросила я.
— Да. А вы читали?
Я читала. Более того — именно «Дар» лежал у меня сейчас в сумке. Совпадение? Я посмотрела на Лёву. Он старательно выводил в тетради «My brother likes to read» с таким сосредоточенным видом, будто эта фраза была самой важной в его жизни.
— Лёва, — осторожно сказала я, — а ты не лазил, случайно, в мою сумку?
— Я? Как вы могли подумать про меня такое?
Он так искренне обиделся, что тут же стало стыдно.
Это происходило как бы между делом. Мы проходили модальные глаголы — и вдруг выяснялось, что Дима «может починить всё что угодно, даже старый бабушкин торшер, который никто не мог починить». Мы разбирали тему «Еда» — и Лёва невзначай упоминал, что его брат «готовит офигенную пасту, потому что ему нравится итальянская кухня, он даже рецепты на итальянском читает». Мы учили прилагательные — и Дима оказывался «добрым, умным, смешным, но только когда разговорится, а так он стеснительный».
— Лёва, — однажды не выдержала я, — у тебя что, уроки проходят под девизом «восхваление старшего брата»?
— Нет, — он захлопал ресницами. — Просто вы же спрашиваете, как дела в семье. Я и рассказываю. Это же часть урока. Мы проходим Present Continuous. Я описываю, что происходит сейчас. Сейчас мой брат, например, на конференции. Его доклад признали лучшим. Он у нас вообще...
— Балбес, — подсказала я с улыбкой.
— Ага, — Лёва хихикнул. — Самый балбесистый балбес в мире.
Но глаза его при этом были серьёзными и какими-то слишком взрослыми. Я тогда ещё не понимала, что он не просто болтает. Он, как опытный садовник, который знает, что семена прорастут не сразу — им нужно время, тепло и правильный уход.
А потом настал день, когда я впервые столкнулась с Димой не как с призраком в коридоре с кружкой в руке, а лицом к лицу.
Был четверг, и мы с Лёвой заканчивали занятие, когда вошёл он — видимо, вернулся со своей конференции. Стоял в прихожей, стряхивая с куртки капли дождя, и вид у него был уставший. Без очков, с мокрыми волосами, в которых блестели капли дождя, он был похож на человека, который только что выбрался из шторма и ещё не до конца верит, что нащупал твёрдую землю.
— Здравствуйте, — сказал он, увидев меня. — Вы та самая Маша?
— Та самая, — кивнула я, почему-то чувствуя себя немного неловко. — А вы тот самый Дима.
— Уже наслышаны? — он усмехнулся, но усмешка вышла добрая. — Лёва, наверное, все уши про меня прожужжал.
— Есть немного, — призналась я.
— Не верьте ни единому слову, — сказал Дима, вешая куртку. — Он меня идеализирует. Это возрастное. Пройдёт.
Из гостиной высунулся Лёва. Увидев нас двоих в коридоре, он замер на секунду, потом очень тихо, очень осторожно отступил обратно и исчез. Я не видела его лица, но готова поклясться, что он улыбался.
— Мне говорили, вы любите джаз, — сказал вдруг Дима, и я вздрогнула. — Лёва сказал.
— Да? — удивился он. — А, ну да, неплохо в целом.
Подозрения, которые давно уже поселились у меня в душе, только укрепились.
— А Набокова вы любите?
— Кого?
— Писатель такой.
— Не слышал. Я математик, знаете ли.
— Понятно… А как у вас с готовкой?
— Если честно — отвратительно.
Я рассмеялась.
— Что? — удивился он.
— Ваш брат и правда вас идеализирует.
В тот вечер Лёва был очень расстроен.