Осенний день в посёлке начинался неспешно, и для Ани он наступил ближе к полудню. Будильник на столе показывал почти два часа дня, хотя легла она ещё в десятом часу. Почти пять часов сна после ночной смены — это, конечно, мало, но выбирать не приходилось. В доме стояла тишина, только на кухонном окне сонно жужжали мухи, словно тоже не хотели просыпаться.
Первая мысль была о маме и брате: наверняка уже в огороде, копают картошку. Надо бы встать и пойти помочь, но как же не хотелось! Поспать бы ещё хотя бы до пяти вечера, но маму огорчать нельзя. Она, конечно, ничего не скажет — понимает, что дочь с ночной смены, но совесть всё равно не позволит остаться в стороне. Диванчик стоял у печки, бок которой к обеду уже нагрелся, и лежать на нём было невероятно уютно. Эх, вот бы так и лежать, а потом встать, попить чаю с мамиными пирожками, снова полежать, а вечером отправиться на свидание.
Только опустила голые ступни на пол, как по стёклам забарабанил дождь. Стыдно признаться, но в глубине души она ждала, чтобы дождь разошёлся — это был бы законный предлог не идти в огород сегодня. Можно будет наверстать это полезное мероприятие завтра, в выходной. А потом дневная смена до восьми вечера, возвращение домой по темноте. Потом снова ночная, а с утра — в огород, до обеда. И зачем мама столько картошки сажает? Два огорода! Её же не просто в землю бросить, а потом ещё окучить, прополоть сорняки, собрать колорадского жука, выкопать. Конечно, когда приезжают заморские заготовители на фурах и принимают эту картошку, то потом приятно получать денежки. Аня вспомнила, какие красные сапожки видела в районе — вот бы купить такие...
А дождь тем временем разошёлся не на шутку. Во дворе послышались голоса. Дверь отворилась, и, споря, вошли мама и брат.
— Я вот не понимаю, мать, зачем ты столько земли заняла под картошку, — говорил брат. — Засеяли бы люцерной или клевером. Косить-то всяко легче, чем в грязи ковыряться под дождём осенью с этой картошкой.
— Вот тебя только и не спросила, — ответила мама. — Да не шуми ты, Анютка спит.
— Не сплю я уже, — отозвалась Аня. — Собиралась идти к вам в огород. А тут вижу, дождь разошёлся.
— Да куда там в огород, дождь вон какой. Вы как хотите, а я пошёл в свою комнату спать, мне в ночь на работу, — брат помыл руки под умывальником в углу прихожей, попил воды на кухне и ушёл в свою комнатку, по пути взяв на руки трёхцветную кошку, свою любимицу.
Семейные заботы и разговоры на кухне
Аня порой удивлялась, как сильно брат любит кошек. Он мог сидеть с кошкой часами, бережно и ласково гладя её и шепча хорошие слова, хотя на людях мог и голос повысить на кого угодно. Сама она кошек обожала с детства, не было для неё зверя милее, а вот мама кошек недолюбливала, терпела в доме, считая их не особо полезными животными.
— Иди, Анютка, пирожки твои любимые сегодня, с ливером, а ещё с капустой. Скоро чайник вскипит, — позвала мама с тесной кухоньки.
Хотелось снова лечь и ещё поспать, но и поесть хотелось. Выбор пал в пользу чаепития. Пирожки с ливером были горячими, разогретыми в печи, а чай с душицей — вкусным и ароматным.
Глядя в окно кухни, мама сетовала и переживала за огород.
— Мам, да не переживай ты так. Выкопаем, выкопаем картошку, не отстанем от соседей.
— Вон у Дуси сын приехал помогать. А у Гали сноха вышла сегодня с подругой в огород. Дети рядом по полянке бегали, пока дождик не пошёл.
— У соседок пришлые помогают, а у тебя мы дома, а ты всё боишься не успеть, — засмеялась Аня.
— Так работаете ведь, что ты, что брат твой, время-то уходит. Вдруг непогодь придёт, — запереживала мама. — Вдруг снег с дождём начнётся, сегодня так руки зябли...
— Перчатки надевать надо было, что ты их жалеешь, мам? Себя лучше пожалей.
— Да не могу я в них работать, ничего руками не чувствую. Да, себя жалеть надо. Сам себя не пожалеешь — никто не пожалеет.
Они замолчали. Тикали часы-ходики на стене, жужжала муха, барабанил в окно дождь. На кухне было тепло и уютно. Мысли Ани перешли на предстоящий вечер.
Секреты, которые трудно скрывать
Не должна мама знать, с кем она будет встречаться. Она этого не одобрит, совсем не одобрит. Не хотелось её огорчать, потому что встречи временные. Но Ренат так ей нравится, как можно от него отказаться? Скажет, что пошла ночевать к Наташе. Та живёт на другом конце посёлка, не пойдёт же мама проверять, в самом деле? А чего проверять, она совершеннолетняя, девятнадцать исполнилось. Но не хотелось огорчать маму, потому что она её очень любила. Некоторые девушки врали, боясь родителей, а она врала, потому что любила. Не было у неё человека ближе и дороже мамы.
Ренат женатый, жена живёт в городе, учится в институте, через год закончит. Он говорит, что поженились рано, вон уже дочке три годика. Говорит, что поженились, что так надо было, по залёту. А теперь все чувства к жене прошли. Конечно, не верила она ему нисколечко, а отказаться от тайных встреч была не в силах. Он в посёлке жил в семье брата, к нему идти нельзя. По улицам ходить тоже нельзя, вдруг знакомые общие попадутся? Хоть и темно на улицах — глаз выколи вечером и ночью, но вдруг попадётся кто-то очень зоркий и любопытный? Конечно, можно выкрутиться, всё-таки в одной больнице работают, но будет очень неудобно. Они с самого начала решили, что будут от всех скрывать свои редкие встречи.
Вскоре выход подсказал случай. На территории больницы находился старый роддом, который закрыли не так давно. Последняя роженица была там в прошлом году летом. Сейчас здание стояло пустое, и главврач всё думала, под что его приспособить: под склад или временно под лабораторию? Мощёный двор больницы по периметру обступали детское отделение, отделение для взрослых больных, прачка, кухня, поликлиника. Роддом находился чуть в стороне, за небольшим озерцом, к нему вела неширокая дорога, чтобы могла подъехать скорая. Построили так не зря, чуть вдалеке: в жаркие летние дни окна открыты, а роженицы стонут и кричат, зачем людей смущать и пугать? Молодые девушки напугаются, а сильный пол смущаться будет.
Со времени постройки вырубленные кустарники отвоевали своё место под небом и солнцем, разрослись пуще прежнего, деревья значительно вымахали за тридцать лет, и теперь здание роддома почти не видно, только если трубы на крыше.
Как-то, придя к завхозу за новой спецодеждой, Ренат увидел на её столе коробочку с запасными ключами, каждый с биркой из клеёнки, и от озорства прихватил ключ от роддома с собой, просто положил в карман, предполагая, что вернёт потом на место. Завхоз, тёзка Крупской, тоже Надежда Константиновна, женщина одинокая, дородная, вальяжная, ничего не заметила. Некогда ей было замечать — она сквозь очки рассматривала размер выдаваемого белого халата. Ренат за халат поблагодарил, в подсунутой ведомости расписался и направился к двери.
— Подожди-ка, дружок, — фамильярно сказала завхоз, и Ренат напрягся: вдруг увидела пропажу ключа и сейчас начнёт пытать? Но завхоз сказала другое: — Веник нужен? У меня вон какие красивые поступили, из проса.
— Мне-то зачем? — удивился молодой врач.
— Бери, бери, пока дают. Потом спасибо скажешь. Пусть будет личный веник для твоего кабинета. Я всем предлагаю.
Веник он взял, не желая спорить. Авось и правда пригодится санитарке?
Вот так у них появился ключ от пустого здания. А где им ещё встречаться, если в клубе нельзя, на улице холодрыга и дождь, скоро снег выпадет. Только как печку истопить, чтобы глазастые медсестра с санитаркой ночные не увидели? Значит, придётся после одиннадцати, после отбоя, когда двери в отделение закрываются и на улицу кто-то выйдет лишь по чистой случайности.
Узнай о такой вольности главврач, им не поздоровится. Выговор точно влепит. У неё характер непредсказуемый. Как говорится: мягко стелет да жёстко спать. То улыбается добродушно, то как начнёт кого-нибудь отчитывать! От настроения всё зависит у милейшей Глафиры Николаевны.
План на вечер
Договорились встретиться влюблённые у лесочка, который вёл к больнице. Время — после восьми, в начале девятого, чтобы дневная смена, наболтавшись с ночной, разошлась по домам. Две медсестры, две санитарки, фельдшер.
Пройти надо будет не по двору, который украшал гипсовый пионер с горном, а также сквер из чахлых черёмух и тонких лип, под которыми стояли крашеные лавочки, а зайти с дороги и пройти по тропинке в лесу аккурат к веранде и крыльцу низкого тёмного строения, которое стояло мрачно и уныло, покинутое людьми. Ренат сам уже побывал в этом здании и в прошлую смену днём украдкой сказал ей, будто невзначай встретив во дворе:
— Вывезли только чисто медицинское оборудование из этого здания. Оставили, правда, кресло, полюбуемся на него, — он засмеялся. — Видимо, его некуда было приспособить. А в палатах и в кабинетах остались кровати, диван, даже шторочки на окнах. Печку будем топить крайнюю, её трубу не видно от отделения. Детишек-то своих на время ремонта в детском отделении куда подевали?
— Самые лёгкие остались в двух палатах во взрослом отделении, серьёзных больных отправляют в райцентр. Кто-то вообще дома лечится, врач навещает только. Ты не много ли стоишь тут со мной? Вон уже тётки смотрят в нашу сторону.
— Всё, всё, уже убежал, — легко сказал он и пошёл к поликлинике, до невозможности красивый.
Немудрено, что женился так рано, видимо, будущей жене сильно понравился. Разве он с нею разведётся? Кому он сказки рассказывает? А если даже разведётся, то родные будут против.
Профессия у него интересная — стоматолог, к нему охотно люди идут. Она сама ни за что не пошла бы — неудобно. Уж лучше подождать, когда принимает старая врач, высокомерная и холодная, как Снежная Королева.
Незаметно получилось, что они начали проявлять интерес друг к другу ещё летом. Как магнитом их притянуло во время вечеринки по случаю дня рождения другого врача, молодого терапевта.
Вечерние сборы и материнская тревога
Аня ещё немного поспала, а около шести вечера начала одеваться.
— Мам, я к Наташе иду, — сказала она. — У неё переночую, бабушка уехала в район в гости к сыну, Наташкиному дяде. Боится она одна. Так что приду завтра утром.
— Одна бы поспала, никто не украдёт её из запертого дома. Что ты по грязи пойдёшь в такую даль, — ворчливо сказала мама, гремя заслонкой от печки. — Я вот тоже одна буду спать, Витя на работу в ночь уходит. Меня же тебе не жалко, что я одна остаюсь.
— Мамулечка, но ты же привыкла одна. А Наташке всего семнадцать, она всего боится ещё. Будь я одна, я бы её к себе позвала.
— А Санька-то её где? Пусть он охраняет свою невесту, — вдруг сообразила мама.
Аня отреагировала быстро, поняв, что не продумала этот момент:
— Он в командировку уехал. И кто им позволит быть вместе ночью в одном доме, когда бабушки ещё нет дома? Соседка тётя Шура глазастая — всё видит, бабушке доложит.
«Ох ты, боже мой, какая же я притворщица и обманщица, — укорила она себя, гладя непослушную плиссированную юбку, — а ничего не поделаешь. Как я правду-то скажу?»
Маму правда жалко было оставлять одну, но выпал такой случай, который надо использовать. За Ренатом родственники тоже следили, чтобы сохранял верность жене. А в эти дни сноха его уехала навестить своих родителей, надзора нет. Брата Ренат не опасался — тот смотрел на его отлучки сквозь пальцы, соблюдая мужскую солидарность.
Мама вышла во двор, гремя подойником, пошла к коровушке. Дождь вроде перестал, небо выяснивало. По всей видимости, к холоду.
История, которую вспомнила Аня
Аня внезапно вспомнила рассказ мамы. Та вот так же осталась на ночь одна в доме. Брат ушёл в свою кочегарку в ночную смену. Аня в это время жила далеко, училась ещё в техникуме. А в те дни ей было плохо — бросил парень, с которым она встречалась. Нашёл лучше, богаче, развязней.
Любящее сердце почувствовало её отчаяние на расстоянии в сотни километров, как может чуять сердце матери. Она стала беспокоиться, и с каждым днём тревога только усиливалась. Написала письмо, но пока дойдёт письмо, пока придёт ответ обратно... Дней десять, если письмо попадёт в поток на железной дороге, а если нет, то все три недели пройдёт. Осталась вот так же одна, даже свет вечером не включила: ни читать, ни вязать не стала, шерсть тем более прясть не хотелось или бобы шелушить. Укрылась одеялом и вроде задремала. А проснулась оттого, что одеяло кто-то дёргает.
— Кто здесь? — приподнявшись, сказала она в темноту. Голос осип от страха. Кто дёргает, ведь одна в доме, даже кошка ушла погулять. От её дивана отошла невысокая тень и растворилась в более тёмном углу, слившись с другими тенями. Мама перекрестилась и стала читать «Отче Наш», чувствуя, как гулко в груди бьётся сердце...
Продолжение в следующей главе.