Стоило мне в очередной раз переступить порог школьного кабинета, как я снова ощутила этот неповторимый запах мела, старых парт и коллективной родительской тревоги. Кажется, за годы учебы моих детей я могла бы написать диссертацию о том, как проходят эти мероприятия и почему каждое из них превращается в маленькую драму с элементами комедии. Вроде бы идешь туда с благой целью — узнать об успеваемости и помочь классу, а возвращаешься с ощущением, что побывал на заседании тайного ордена, где посвящают в неведомые ритуалы.
Больше всего меня поражает способность родительского комитета и отдельных активистов превращать любое обсуждение в финансовую битву. Однажды перед началом учебного года в детском саду, куда ходил мой младший, поднялась импозантная дама и с непоколебимой уверенностью заявила, что игрушек катастрофически не хватает. Она уже все рассчитала: по тысяче с носа, в группе двадцать семь детей, итого двадцать семь тысяч. Более того, она уже присмотрела конкретный магазин и выбрала ассортимент. Я слушал этот монолог и чувствовал, как внутри закипает предпринимательская жилка. Так совпало, что мой хороший знакомый как раз занимался оптовыми поставками игрушек. Я поднял руку и предложил закупиться у него. Результат превзошел ожидания: мы приобрели на десять тысяч больше нужных вещей, потратив те же деньги. Довольны были все, кроме той самой активистки. Ее взгляд, полный испепеляющей ненависти, я, наверное, не забуду до конца жизни. В тот момент я отчетливо понял: на собраниях часто решаются не детские проблемы, а взрослые амбиции.
Отдельная песня — это вечная путаница с кабинетами и классами. Я всегда считала историю про «пришел не туда» байкой из интернета, пока мой собственный супруг не отправился на собрание. Вернулся он необычайно гордым, рассказывал, как активно участвовал в дискуссии. А вечером позвонила классная руководительница и мягко поинтересовалась, почему нас не было. Оказалось, мой благоверный посетил параллель, да еще и перепутал возраст ребенка, искренне полагая, что наше чадо учится в восьмом, а не в десятом классе. Ситуация повторилась и с другим знакомым моряком, который, вернувшись из рейса, пошел в школу вместо жены. Ему выдали четкое задание — поговорить с математиком. Однако мужчина забыл номер кабинета и, заглянув в первый попавшийся, попал на бурное обсуждение финансовых вопросов в чужом коллективе. Осознав ошибку, он ретировался под шумок, потом долго плутал по этажам, выясняя, где же учится его сын, а добравшись до цели, так увлекся изучением журнала, что напрочь забыл имя учительницы, к которой шел. Постеснявшись переспросить, он просто ушел домой. Наверное, это универсальная мужская черта — героически выдерживать шторм в море, но теряться в школьных коридорах.
Иногда путаница возникает буквально на ровном месте, и виной тому — удивительная популярность некоторых имен. На первом же собрании в первом классе учительница попросила всех сесть за парты своих детей. Подхожу я к месту дочери, а там уже расположился незнакомый мужчина. Решив, что это отец соседа по парте, я приветливо улыбнулась и представилась: «Я Катина мама!». Его ответ ввел меня в ступор: «А я Катин папа!». Мы синхронно замерли, переваривая информацию. Только спустя несколько секунд до меня дошло, что в классе училось четыре Кати, и мы с этим мужчиной оказались родителями совершенно разных девочек. Хорошо, что обошлось без семейного скандала.
Но самое большое испытание для нервной системы — это бесконечные апгрейды школьного имущества. Наша семейная сага о шторах тянется с восьмого класса сына. Каждый год назначался новый классный руководитель, и каждый год нас просили купить новые шторы. В восьмом мы скинулись, в девятом — снова, а в десятом, когда прозвучала та же просьба, во мне проснулся дух бунтарства. Я встала и твердо сказала: «Я не намерена обеспечивать текстилем всю школу. Если новому кабинету нужны шторы — пусть снимут их в старом». Меня неожиданно поддержали почти все родители. Нашлась одна ответственная мама, которая действительно сходила, сняла, постирала и перевесила ткань. Скандал был грандиозный: прежняя учительница возмущалась пропаже хороших штор, новая дулась из-за того, что ей достались бывшие в употреблении. В одиннадцатом классе история сделала кульбит — мы снова переехали в другой кабинет, и едва прозвучало слово «шторы», как по всем четырем этажам школы разнесся дружный истерический хохот родителей. Это был момент абсолютного единения.
Порой собрания превращаются в откровенный балаган из-за поведения самих взрослых. Однажды я сидел на собрании в четвертом классе рядом с отцом приятеля моего сына, солидным мужчиной лет сорока пяти. Учительница полчаса распекала нас за то, что дети стреляют друг в друга аптечными резинками, и для наглядности бросила одну на стол. Мой сосед, словно под гипнозом, взял эту резинку и начал задумчиво ее растягивать. Я, повинуясь какому-то древнему инстинкту, попытался отобрать снаряд. В результате мы случайно выстрелили. Но самое ужасное было не это. Мой новый знакомый с криком «Валим!» схватил меня за руку и выволок в коридор, как нашкодивших школьников. Мы стояли под дверью и давились от смеха, понимая, что теперь учительница окончательно уверится в дурной наследственности своих подопечных.
Бывают гости и похуже непутевых пап. К нам как-то пригласили психолога — милую с виду женщину, которая два часа методично уничтожала нашу самооценку. Она рассказывала, что наши дети не читали Крамского, не смотрели Пушкина и вообще являются худшим классом во всей школе. Когда одна из мам, не выдержав этой пытки, робко поинтересовалась, действительно ли перед нами дипломированный психолог, дама надменно поджала губы и выдала: «Теперь понятно, в кого у вас такие невоспитанные дети». После чего хлопнула дверью и удалилась. В такие моменты остро хочется найти способ вырастить что-то спокойное, например капусту, лишь бы отвлечься от этого дурдома.
А еще на каждом собрании есть свой особый ритуал, который повторяется из года в год с точностью часового механизма. Всегда найдется человек, который после того, как учитель литературы продиктовал свои требования, поднимет руку и вежливо попросит повторить все с самого начала. Обязательно кто-то выкрикнет про кардиган, который якобы нельзя надевать, и завяжется жаркий спор о дресс-коде. Непременно столкнутся две фракции: те, кто готов сдавать в фонд класса по пятьсот рублей, и те, кто с поджатыми губами настаивает на тысяче. И собрание затягивается ровно на час дольше, чем способна выдержать человеческая психика. В какой-то момент ты начинаешь бубнить себе под нос проклятия, и именно в эту секунду, по закону подлости, в зале воцаряется гробовая тишина, и твое «как же вы все достали» разлетается под сводами кабинета, заставляя обернуться абсолютно всех. В этот миг я мечтаю лишь об одном: чтобы мои дети, когда вырастут, отправляли на собрания вместо меня своих старших братьев, как это однажды пришлось сделать нам. Шестнадцатилетний отпрыск тогда вернулся домой и с порога заявил: «Мам, если учителя еще раз скажут, что я плохо веду себя на уроке, я им напомню, как взрослые ведут себя на собраниях». И ведь возразить-то нечего.