Мне часто задают один и тот же вопрос, и я прекрасно понимаю, откуда он берётся. Родители, впервые столкнувшиеся с ментальными особенностями своего ребёнка, смотрят на нас, педагогов, с затаённой надеждой и страхом: «А есть ли вообще смысл? Будут ли изменения?» И когда я вспоминаю свой многолетний опыт работы в специализированном социальном учреждении, где мы занимаемся досуговой деятельностью с ребятами с ОВЗ, в памяти всплывают очень разные ответы.
Наш отдел — это творческие кружки и анимационные мероприятия. Мы не психологи и не медики, но именно мы видим детей в их, можно сказать, естественной среде — за рисованием, оригами, музыкой. И замечать разительные перемены, радоваться им — это такая же важная часть нашей работы, как и умение складывать бумагу. Только вот случается это далеко не всегда, и путь к успеху часто выглядит совсем не так, как его представляют себе люди со стороны.
Горькая правда о «застое»
Честно говоря, в половине случаев, а то и чаще, картина остаётся удручающе стабильной. Несмотря на бесконечную череду санаториев, реабилитационных центров и дорогостоящих специалистов, владеющих всеми мыслимыми модными методиками, у многих ребят мало что меняется в плане формирования даже базовых навыков. Я вспоминаю одного мальчика, назовём его Д. Он приезжает к нам каждые полгода вот уже лет восемь, с самого детсадовского возраста. Его родители — люди, безусловно, упорные, возят его по всем городам, не жалея средств на процедуры с дельфинами, лошадками и прочие радости, оснащённые по последнему слову техники.
Однако результат, если смотреть правде в глаза, нулевой. Сейчас это уже крупный, большой парень, но внутри — всё тот же ребёнок, который не понимает простых просьб. Он смотрит куда-то мимо, издаёт резкие рычащие звуки, хаотично топает и машет руками, словно время для него остановилось в четырёхлетнем возрасте. И самое печальное, что родители до сих пор ищут причину в «недоработке педагогов», продолжая мучить сына бесконечными занятиями, в то время как он даже не может посещать коррекционную школу. Глядя на это, я понимаю, что иногда самые благие намерения разбиваются о стену реальности, если не подкреплены верным вектором.
Путь в гору длиною в годы
Но есть и совсем другие примеры, которые дарят надежду и заставляют поверить, что труд не напрасен. Я часто вспоминаю историю Ванька, как ласково называла его мама. Несколько лет назад это был довольно тяжёлый мальчик с ментальными нарушениями. Формально он понимал обращённую речь, но его словарный запас был настолько скуден, что выполнить просьбу он не мог чисто физически — он просто не знал значения слов. Если бы его попросили взять со стола блюдце с пионами, ничего бы не вышло, ведь он не знал, что блюдце — это маленькая тарелочка, а пион — это цветок. Но даже если бы и знал, это не гарантировало успеха: на любую просьбу педагогов он реагировал бурным протестом, мог раскидать вещи со стола или опрокинуть стул.
Однако мама Ванька — это отдельная история. Она честно, методично, ежедневно «билась» с ним, не снимая, что называется, ежовых рукавиц. И эта стратегия, как строительство надёжного фундамента, дала свои плоды. Сегодня с него давно сняли инвалидность. Ванёк стал практически обыкновенным парнем, закончил девять классов обычной школы с парой троек и теперь учится в довольно престижном колледже по неплохой специальности. Звёзд с неба он не хватает, но маму радует, а ведь за этим стоят годы кропотливого труда множества людей. Этот случай чётко отвечает на вопрос, может ли ребёнок с непростыми нарушениями реально поменяться: да, может. Но это всегда марафон, а не спринт.
Неузнаваемый мальчик С.
Поэтому, когда я вдруг начинаю рассказывать о ребёнке, который изменился за полгода, я и сама понимаю, насколько это звучит неправдоподобно. Я бы ни за что не поверила, если бы не видела всё собственными глазами и не слышала собственными ушами. Речь идёт о мальчике С., которому семь лет. Он из стационара, внешне симпатичный, но очень уж прыгучий, громкий и угловатый. Где пробежит — обязательно что-то заденет, что в руки возьмёт — сломает или уронит. Но он хотя бы худо-бедно говорил и понимал, что уже было неплохо. Он лежал у нас не в первый раз, приезжая каждые полгода с четырёх лет.
Когда мы с коллегами узнали, что он снова появится в смене, мы только вздохнули, вспоминая прошлый ноябрь. Тогда вне занятий он был сущим наказанием: мог отнять игрушку у любого ребёнка и назло швырнуть её или порвать, как это случилось с розовым зайцем одной тихой девочки. Если игра шла не по его правилам, он начинал топать, кричать и расшвыривать реквизит. А когда мама пыталась сделать ему внушение, он мог оттаскать её за косу или даже расцарапать ногу, а сам выбегал на лестницу, устремляясь к выходу. На занятиях по рисованию он разбрызгивал краску по стенам, на музыке — нарочно орал левые фразы, перекрикивая всех, а у меня на оригами, слепив пару фигурок, тут же истошно кричал: «Я уста-а-ал!». Я тогда приняла решение не нарываться на конфликт, просто давая ему возможность передохнуть, справедливо рассудив, что лишняя травма головы мне ни к чему.
Перемены, в которые трудно поверить
И вот, спустя полгода, перед нами предстал совершенно другой ребёнок. На занятии по рисованию он сам, первый, поздоровался и, взяв образец, сказал: «Это улитка, будем рисовать улитку». А потом он просто сел и рисовал. Без прыжков, криков и брызг, и вышло весьма неплохо. На музыке он честно выполнял все задания, пел именно ту песню, которую просили, и аккуратно играл на бубне в ритм, а не колотил им об стену. У меня на оригами он сложил поделку среднего уровня от начала до конца и даже раскрасил её мелками. Когда такое было с мальчиком С.?!
А через денёк я иду по коридору и вижу, как наша коллега нахваливает его маму: мол, за какие-то полгода ребёнка совершенно не узнать. Я подтвердила, что по последнему занятию у меня вообще нет вопросов. И тут мама мальчика вдруг испуганно замахала руками: «Ай, нет, не хвалите! Не сглазьте! Не спугните! Тьфу-тьфу-тьфу, пусть вот так и будет!» Мне стало жутко интересно, в чём же секрет такого преображения.
Разгадка простого «хода конём»
Оказалось, причина крылась именно в том марте, когда они к нам не приехали. И это были вовсе не «семейные обстоятельства», а очень веская причина. Ещё в начале весны мама нашла нового, очень хорошего врача-психиатра и повезла к ней сына. Специалист после нескольких встреч подобрала особую схему терапии, включающую в том числе и то, что принимают внутрь. И мама поняла, что схема работает, уже через несколько дней: мальчик стал заметно спокойнее, внимательнее и начал слушать других.
А тут как раз подошёл срок ложиться к нам в стационар. И мама, проявив настоящую мудрость, решила сделать «ход конём» самостоятельно, без совета врача. Она рассудила, что прежде чем наваливать на ребёнка, который только привыкает к новой схеме, дополнительную нагрузку, лучше завершить курс. Учитывая накопительный эффект некоторых компонентов лечения, она решила, что как раз к следующей смене он успокоится, «прозреет» и сможет воспринимать занятия по-человечески, вливаясь в режим без лишнего стресса. И ведь как же она оказалась права! Возможно, врач действительно оказался профессионалом высокого класса, а возможно, мама, обретя уверенность в завтрашнем дне, с новой силой потянула сына вверх. А может, и чудо случилось — хотя бы раз, и не во сне. Но факт остаётся фактом: иногда ключ к переменам лежит не в бесконечном усердии, а в правильно выбранном моменте и грамотной поддержке извне. И это дарит надежду, что даже самые сложные страницы можно перевернуть.