Знаете, бывают такие субботы, когда всё идёт наперекосяк с самого утра. Вот и у меня в то солнечное утро был чёткий план: генеральная уборка, разбор антресолей и, может быть, чуточку душевного покоя после тяжёлого расставания. Я даже настроилась на позитив: весна, солнце, любовь к жизни возвращается... Но моя бабушка всегда говорила: «Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах». И в тот день Всевышний решил пошутить надо мной особенно жестоко, выбрав своим орудием рыжего нахала по имени Марсель.
Этот кот достался мне в наследство вместе с бабушкиной квартирой и хрустальным сервизом. Наглый, самовлюблённый тип с аристократическими замашками. И вот, когда я уже водрузила стул под антресолью и приготовилась наводить порядок, Марсель решил, что он — граф Монте-Кристо, и ему срочно нужно совершить побег через форточку. Я даже пискнуть не успела, как он сиганул вниз с третьего этажа. Моему крику, наверное, позавидовала бы любая оперная дива, а я сама рухнула со стула, провожая взглядом этого рыжего камикадзе.
Когда я, трясущимися ногами, добежала до окна, то уже мысленно прощалась с Марселем, рисуя в голове картины его бездыханного тельца на асфальте. Но, к счастью, берёза, растущая под окном, оказалась добрее, чем я думала: кот застрял в ветвях и теперь взирал на меня оттуда с испуганным видом, отчаянно мяукая. Я вылетела на улицу, лихорадочно соображая, как снять это рыжее недоразумение. Сама я лазать по деревьям не умею, а Марсель, как выяснилось, панически боится высоты, хотя сам же туда и залез.
— Извините, это ваш кот? — раздался звонкий детский голос.
Я обернулась. На качелях сидел мальчик. Лет десяти-одиннадцати, с копной светлых волос, торчащих в разные стороны, и глазами, которые бывают только у плюшевых игрушек или очень талантливых мошенников. Он смотрел на меня с таким искренним сочувствием, что мне стало немного стыдно за свою панику. Одна его нога в ярко-синем кроссовке беззаботно болталась в воздухе.
— Мой, — призналась я, чувствуя себя полной дурой.
— Рыжие — они такие, — понимающе кивнул мальчик и ловко спрыгнул на землю. — У моей бабушки был рыжий кот. Так тот залез на дерево и жил там неделю. Пришлось МЧС вызывать. Но вашего, надеюсь, спасут без пожарных.
Мальчик подошёл к берёзе и начал как-то по-особенному, едва слышно постукивать пальцами по стволу. Марсель, этот наглый предатель, который минуту назад изображал из себя дикого зверя, вдруг наклонил голову, словно раздумывая, не стоит ли спуститься и поцарапать этого пацана за фамильярность.
— У вас колбаса есть? — деловито осведомился мальчик, прервав мои размышления.
— Какая колбаса? — растерялась я, всё ещё не до конца придя в себя.
— Докторская подойдёт. Но лучше сервелат. Кошки на него лучше ведутся. А у меня, — он тяжело вздохнул, — только жвачка с собой.
Я метнулась домой, лихорадочно шаря по холодильнику. Сервелат нашёлся, и я, схватив его, выбежала обратно. Мальчик терпеливо ждал. Я протянула ему колбасу, и он взял её с видом полководца, принимающего подкрепление. Затем, медленно, словно заправский укротитель, он начал подманивать Марселя. И кот, этот позор рода кошачьего, сдался практически мгновенно. Он спустился с царственным видом, словно принимая дань, схватил кусок колбасы и уже через секунду тёрся о кроссовки мальчика, оглушительно мурлыча.
— Вот и всё, — спокойно сказал мальчик, ловко подхватил Марселя на руки и передал мне это рыжее чудовище. — Он просто гулять хотел. Скучно ему.
Я прижала кота к себе, чувствуя, как он пытается вырваться обратно. Меня зовут Лёва, — представился мальчик. — Я здесь живу, во втором подъезде. — А я Маша, — ответила я, чувствуя себя немного неловко. — В пятом. — Приятно познакомиться, тётя Маша.
«Тётя Маша». В этот момент, глядя на это ангельское создание с повадками заклинателя кошек, я вдруг услышала, как громко тикают мои биологические часы. «Тётя»! А у меня нет ни мужа, ни детей, ни даже намёка на перспективную личную жизнь.
На следующий день в дверь позвонили. На пороге стоял Лёва с бумажным пакетом в руках.
— Вот, — он протянул мне его. — Я в зоомагазин сходил. Это мышки для Марселя.
В пакете лежали три игрушечные мыши. Глядя на этот арсенал кошачьего счастья, я почувствовала, как моё сердце предательски тает.
— Заходи, — сказала я, отступая в коридор. — Будешь чай?
Лёва аккуратно разулся, поставил кроссовки ровненько, носками к выходу, и вошёл. Марсель, завидев своего спасителя, тут же начал выписывать восьмёрки вокруг его ног. Мы сидели на кухне, пили чай с шоколадкой, и Лёва, смешно оттопыривая мизинец, рассказывал о своей жизни. Он оказался на удивление воспитанным ребёнком: ничего не трогал без спроса, но всё внимательно запоминал. И вот тут-то и началось самое интересное.
— А вы чем занимаетесь? — спросил он. — Я переводчик, — ответила я. — С английского. — Ого! — его глаза загорелись. — А у меня по английскому двойка в четверти. — Почему? — поинтересовалась я. — Учительница говорит, что я безнадёжен и задаю слишком много вопросов. А мама говорит, что это она не умеет объяснять. И что мне нужен репетитор. Тётя Маша, а вы не могли бы со мной заниматься? Хотя бы чуть-чуть? Мама заплатит!
Я хотела было отказаться, но Лёва посмотрел на меня с такой грустью и надеждой, что я просто не смогла.
— Я никогда не была педагогом, — попыталась я возразить. — Ну и что? — он всплеснул руками. — Вы язык знаете, а я нет. Значит, можете мне рассказать то, что знаете. Это же просто!
Он так трогательно прижал руки к груди, что я сдалась. А на следующий день пришла его мама, Лена. Женщина оказалась совершенно не такой, как я себе представляла. Она была похожа на облако, закутанное в несколько слоёв льна и шёлка, с рассеянной улыбкой и таким же рассеянным взглядом. Она тут же очаровала Марселя, который начал тереться о её светлые брюки. Мы быстро договорились о занятиях, и она пригласила меня к ним домой, сказав, что у них есть «реквизит» — книги старшего сына.
В четверг я, вооружившись новым учебником, пришла в квартиру номер двадцать три. Дверь открыл сияющий Лёва.
— Тётя Маша! Проходите! У нас сегодня яблочный пирог! Правда, мама забыла положить сахар, но можно с вареньем!
Квартира была светлой и хаотичной, заставленной книгами и цветами. В гостиной стояло пианино, на котором лежали чьи-то чертежи, придавленные горшком с геранью. Мы начали занятие, и Лёва, как и предупреждали, задавал миллион вопросов. «Почему «I am» — это «я есть», но никто так не говорит?», «А зачем англичане его не опускают? Они боятся, что без «am» человек исчезнет?» Я с трудом сдерживала смех.
В какой-то момент из соседней комнаты вышел парень. Высокий, сутулый, с растрёпанными тёмными волосами, в очках, съехавших на нос. В одной руке он держал кружку с отбитой ручкой, в другой — стопку исписанных листов. Увидев меня, он замер, а потом зачем-то протянул мне свои бумаги.
— Вы не знаете, что у нас на обед? — спросил он низким хрипловатым голосом.
— Кажется, яблочный пирог. Но без сахара, — ответила я, опешив. — Но можно с вареньем.
— А, — сказал он, забрал листы и ушёл обратно. Это был старший брат Лёвы, Дима. «Башковитый, но в жизни — полный балбес», — прошептал мне Лёва, возвращаясь с подносом чая.
Уроки английского вошли в мою жизнь удивительно органично. Каждый вторник и четверг я приходила в эту квартиру, и Лёва неизменно встречал меня с радостью. Но между делом, как бы невзначай, он рассказывал мне о своём брате. Мы проходили модальные глаголы — и выяснялось, что Дима «может починить всё что угодно». Мы разбирали тему «Еда» — и оказывалось, что его брат «готовит офигенную пасту, потому что любит итальянскую кухню». Мы учили прилагательные — и Дима представал передо мной «добрым, умным и смешным, но только когда разговорится».
— Лёва, — не выдержала я однажды, — у тебя что, уроки проходят под девизом «восхваление старшего брата»?
— Нет, — захлопал он ресницами, — это же часть урока. Я описываю, что происходит сейчас. Сейчас мой брат, например, на конференции. Его доклад признали лучшим.
«Самый балбесистый балбес в мире», — подумала я, глядя в его серьёзные, слишком взрослые глаза. Я тогда ещё не догадывалась, что он не просто болтает. Он, как опытный садовник, терпеливо сажал семена, понимая, что для всходов нужно время.
Однажды в четверг, когда мы заканчивали занятие, в прихожей появился Дима. Он вернулся с конференции, мокрый после дождя, без очков, с каплями воды в волосах. Он выглядел уставшим, но чертовски обаятельным.
— Здравствуйте, — сказал он, увидев меня. — Вы та самая Маша? — Та самая, — ответила я, чувствуя лёгкое смущение. — А вы тот самый Дима. — Уже наслышаны? — усмехнулся он. — Лёва, наверное, все уши прожужжал. — Есть немного. — Не верьте ни единому слову. Он меня идеализирует. Это возрастное.
— Мне говорили, вы любите джаз, — сказал вдруг Дима, и я вздрогнула. — Лёва сказал. — Да? — удивился он. — А, ну да, неплохо. — А Набокова вы любите? — Писатель такой? Не слышал. Я математик, знаете ли. — А готовите? — Если честно — отвратительно.
Я рассмеялась. Лёва и правда его идеализировал. А вечером того же дня он был очень расстроен.